Главная » 2020 » Февраль » 10 » КАК МЫ ЖИЛИ В ОККУПАЦИИ
18:13
КАК МЫ ЖИЛИ В ОККУПАЦИИ

 Воспоминания  Р.В.Ганлш, учителя школы №18 Вахитовского района

   Я родилась 16 апреля 1935 года в старинном украинском городе Фастове. Это большой железнодорожный узел в 60 километрах от Киева. Наш дом, окруженный большим садом, стоял на самой окраине города. Папа работал связистом.

  В воскресенье 22 июня 1941 года мама и папа, как обычно, пошли на базар за покупками. Мы с братом (ему 1,5 года, мне 6 лет) остались с бабушкой. Вскоре из города вернулись расстроенные родители. От людей узнали, что в четыре часа утра бомбили Киев. Не хотелось верить, что началась война. Думали, что, может быть, военные действия до нас не дойдут. Красная Армия откинет врага назад через границу, не допустит его вглубь страны. Через несколько дней люди стали скупать в магазинах все подряд: соль, муку, крупы, макароны, консервы, спички и свечи. Готовились к худшему. Отец вырыл в саду между шелковицей и грушей глубокий окоп, смастерил внутри по обеим сторонам лавки, покрыл их соломой и накрыл бревнами, предназначенными для ремонта дома. Так мы подготовились к войне.

   Начались налеты немецких бомбардировщиков. На железнодорожной станции скапливалось много составов. Одни шли на фронт с техникой и солдатами, другие поезда увозили от границы беженцев и раненых в тыл. Бомбили каждую ночь, предварительно развесив на парашютах фонари, для лучшей видимости. До сегодняшнего дня страшно вспоминать этот шум, вой, крики…Мы спасались в нашем самодельном бомбоубежище. Приходили соседи, бабушка (папина мама) с дочерью (папиной родной сестрой) и маленьким пятилетним внуком. Папина сестра с сыном приехала к нам на лето в гости. Ее муж, лейтенант стрелкового полка, остался в Минске.

  От грохота бомб мама затыкала нам уши ватой, но это мало спасало. К вечеру все тряслись и сильно нервничали. Однажды ночью бомбежка была особенно сильной. Одна из бомб попала в бабушкин дом, где в коридоре оставался верный сторож, пес Жучок. Его убило осколком. Об этом мы узнали днем, когда бабушка вернулась домой. Все очень жалели нашего четвертного друга. Фронт приближался. Стали экстренно эвакуировать жителей города. Семьям железнодорожников предоставляли товарные вагоны. Мамин брат был председатель колхоза. Он выделил нам две повозки с лошадьми и отправил на восток. Отец на телеги погрузили продукты, нас, детей, и отправил к переправе через Днепр в район города Канева. Сам остался в Фастове. По дороге мы видели измученных солдат, которые, молча и сосредоточенно, двигались в пункты назначения, людей, обезумевших от горя и слез. Некоторые ехали на повозках, но большинство тянули телеги с детьми и пожилыми родственниками сами. Был конец июля. Стояла сильная жара. Взрослые с грустью смотрели на неубранный с полей урожай пшеницы. Немцы не переставали бомбить людскую колонну. Самолеты низко-низко летали над землей. При налетах мы прятались в зарослях пшеницы. Там я впервые увидела окровавленные тела убитых и раненых, лошадей с выпученными глазами и вывернутыми наружу внутренностями.

  С большим трудом мы добрались до окраины Канева. В глубокой лощине покрытой редкими деревьями и кустарниками расположилось много народа. Дымили полевые солдатские кухни, гражданские на кострах готовили еду. Мы тоже остановились под деревьями. Распрягли лошадей, и взрослые стали совещаться, кто пойдет к коменданту переправы за разрешением переправиться через Днепр на левый берег. Решили, что пойдет моя мама и беременная жена дяди. Прошло довольно много времени, прежде чем наши посланцы вернулись и рассказали, что комендант их принял, выслушал и сказал: «Дорогие женщины, смотрите, что творится на переправе. В первую очередь я должен переправить военных и раненых. Переправу постоянно бомбят. Возвращайтесь домой и ждите. Мы скоро вернемся». Все притихли. Вдруг слышим крик: «Кто из Фастова? Кто из Фастова?». Это дядя прислал за нами гонца с наказом: «Если не сумели переправиться, пусть возвращаются домой».

  Удивительно, что до Канева мы добирались трое суток, а обратно вернулись за сутки. Гнали лошадей день и ночь. На рассвете 27 июля подъехали к городу. На околице встретили группу мужчин с вещмешками. Среди них был и мой дядя, мамин родной брат. Они шли на приемный пункт ополченцев в город Белую Церковь. Дядю мы видели в последний раз. Он пропал без вести где-то под Харьковом.

  Дома нас встретил отец. Увидев нас, изменился в лице и очень расстроился. Почему-то он был не рад нашему возвращению. Оказывается, его, как комсомольца, оставили в подполье со специальным заданием, и он боялся за нашу безопасность. Об этом я узнала только в 1946 году, случайно прочитав его автобиографию.

  Хорошо запомнила ночь с 28 на 29 июля. Была сильная бомбежка станции. Отец огородами поздно ночью добрался домой, весь в грязи (падал во время взрывов). Быстро снял со стен все фотографии (тогда альбомов не было, а фотографии в рамках развешивали на стенах), сложил в какую-то тряпицу и закопал за домом в саду. После войны мы долго искали то место, но так и не нашли. Поэтому в нашей семье нет довоенных фотографий.

  Обстрел города все усиливался. Утром в город пришли фашисты. Мы все тихо сидели в окопе, как вдруг темноту пронзил луч фонарика. Это немцы искали советских солдат. Проверили дом, отца не тронули и ушли. Так началась наша долгая жизнь в оккупации.  Поползли слухи, что на главной площади города перед базаром повесили несколько человек, которые работали в горкоме. Немцы специально распускали разные слухи, чтобы напугать население. Все школы города были заняты под комендатуру, жандармерию и госпитали для немецких солдат. Во дворах устраивали костры из книг школьных библиотек. Учиться детям было негде.

  Ночами обратно возобновились бомбежки, но теперь бомбили станцию и немецкие объекты наши русские самолеты. Ежедневно толпы людей уходили вечером из города в близлежащие селения. Каждый имел какую-нибудь подстилку, которую расстилали на полу и ложились спать. В этом потоке была и я с мамой и двухлетним братом. В каждом доме останавливалось на ночь по 10-15 человек горожан с детьми. Утром возвращались в город. Так продолжалось в течение всей осени. Приходилось ходить по 6-8 километров в одну сторону и столько же обратно.  В городе разместился гарнизон оккупантов. Это были итальянцы и румыны. Они ходили по домам и требовали: «Машка! Яйца, куры, сало!». Отец стал работать на прежнем месте в отделе связи. Получал немного денег. Был свой огород, куры, корова.

  Помню, как услышала про партизан. У соседей был парень лет шестнадцати. Рассказывали, что он ушел к партизанам, но в бою с немцами погиб. Еще помню, как прятали нашу дальнюю родственницу в сене на чердаке, чтобы ее не угнали в Германию. Но местный староста ее выдал, девушку угнали на работу в город Штеци. Там она служила богатой немке. После войны вернулась домой вся больная.

1 сентября 1942 года немцы разрешили обучение в школе. Начальную школу открыли в доме, где перед войной размещались продовольственные склады. Нас выстроили во дворе, и немецкий офицер в сопровождении двух автоматчиков зачитал приказ о разрешении начать учебный год. Школой руководил прежний директор. Не было учителей, учебников, тетрадей.Начали собирать книги, что остались от довоенного времени, но немцы не разрешили использовать эти учебники. Приходилось вырывать страницы с портретами Ленина и Сталина. Немцы издавали свои книжечки на газетной бумаге. Это были книжки- раскладушки с рисунками, где высмеивались «евреи - обжоры», всякие «нехорошие» люди. Под рисунками были небольшие тексты, которые нас заставляли читать. А на хорошей глянцевой коричневой бумаге была издана книга с изображением Гитлера на первой странице. В книге рассказывалось о прекрасной немецкой жизни и немецком порядке. Тетрадей тоже не было. Папа приносил с работы коричневую бумагу, из которой шили тетрадки. В них-то я и научилась писать. Учителя часто менялись. Немцы не платили им зарплату, полагая, что население должно их кормить. Поэтому часто учителя уходили по деревням обменивать вещи на продукты. 

  Ввели преподавание закона Божьего. На урок мы должны были ходить в дом священника, который находился рядом с церковью. После уроков учитель обычно говорил: «А теперь идите слушать Закон Божий к батюшке», но мы бежали по домам.

 Во второй класс в 1943 году я не пошла. Ожидалось наступление Красной Армии. Все ждали скорого освобождения. А раз наступление, то начнутся обратно бомбежки. Отец решил нас отправить в поселок Боровое к дальним родственникам.  Вернулись домой глубокой осенью. Деревья сбросили листья, трава пожухла. Мы стали слышать грохот канонады все чаще и чаще.

7 ноября 1943 года в годовщину революции наши мальчишки залезли на высокие деревья и вдруг увидели, как по полю за железной дорогой идет колонна советских танков с красными флагами. Мы все кричали: «Ура! Ура! Наши!». Город молниеносно освободили.

   Так закончилась наша жизнь в оккупации. Но война продолжалась. Были бомбежки, пожары, разруха и голод. Немцы сбрасывали с самолетов всякие игрушки, начиненные взрывчаткой. Дети находили их и подбирали, не подозревая об опасности. Игрушки взрывались, и дети погибали или оставались калеками на всю жизнь.  Еще немцы сбрасывали во время бомбежек бомбы замедленного действия. Помню, однажды днем услышала взрыв страшной силы. И тишина. Оказалось, что бомба взорвалась на перекрестке улиц недалеко от нашего дома. Глубокая воронка долго находилась на этом месте.

  После освобождения от оккупантов мы продолжили обучение, правда, все в том же доме – амбаре. 23 февраля 1945 года меня приняли в пионеры. На физкультуре мы ходили строем вокруг школы и пели песню «Священная война».

  Очень хорошо помню 9 мая 1945 года. Утром в школе нам объявили: «Победа! Не учимся!». Мы стали обниматься, целоваться. Потом пошли группой в центр города. На стадионе завода «Красный октябрь» был митинг. Все радовались, солдат подбрасывали в воздух. Кричали: «Ура! Победа!».

Просмотров: 15 | Добавил: Vas-nat | Рейтинг: 0.0/0